Неточные совпадения
Заглянешь направо, налево — всюду обступили вас, как рать исполинов, дома, дома и дома, камень и камень, все одно да одно… нет простора и
выхода взгляду: заперты со всех сторон, — кажется, и мысли и
чувства людские также заперты.
19 сентября, графиня Наталья Федоровна проснулась довольно рано, но медлила с туалетом и
выходом и даже приказала подать себе отдельно утренний чай, а затем и завтрак. Ей хотелось побыть одной в это утро, а главное, с каким-то странным
чувством брезгливости она отдаляла встречу с глазу на глаз с мужем и подругой.
— Кататься на рысаках и любить это, — продолжал Вихров, еще более разгорячаясь, — такое простое и свойственное всем
чувство, но циничничать и клеветать на себя есть что-то изломанное, какой-то неправильный
выход затаенного самолюбия.
По приказанию его императорского величества, барон Каульбарс должен был отправиться в Болгарию и объявить всему болгарскому народу
чувство искреннего доброжелательства его величества и дать совет для
выхода из ее затруднительного положения, но, вместе с тем, категорически объявить высочайшую волю, что ни Баттенберг, ни кто-либо из его братьев не должен возвратиться в Болгарию.
Какое я сокровище храню
В груди моей. Ребенком прибежала
Снегурочка в зеленый лес — выходит
Девицею с душой счастливой, полной
Отрадных
чувств и золотых надежд.
Снесу мой клад тропинкой неизвестной;
Одна лишь я по ней бродила, лешим
Протоптана она между болотом
И озером. Никто по ней не ходит,
Лишь лешие, для шутки, горьких пьяниц
Манят по ней, чтоб завести в трясину
Без
выхода.
Луна в это время, как нарочно, скрылась за облаками. Оба были нервно настроены. Оба готовы были бы с удовольствием вернуться в уютную столовую или в менее уютный кабинет, но обоих удерживал стыд сознаться друг перед другом в этом
чувстве, которое они оба называли трусостью. Они подошли уже к
выходу на полянку, как вдруг луна вышла из-за скрывавшего ее облачка и ее матовые лучи пробрались на полянку и осветили открытую дверь беседки.
Вихрь ужаса охватил людей, с криком и воплями все бросились к
выходу, многие упали без
чувств на кафли пола, многие плакали, как дети, а Серафина стояла с топором в руке над беднягой Донато и бесчувственной дочерью своей, как Немезида деревни, богиня правосудия людей с прямою душой.
Я никогда не была набожна, но перед
выходом замуж, с год, может быть, во мне жило полудетское, полусознательное
чувство религиозного страха. Все это испарилось. Четыре года прошли — и я ни разу не подумала даже, что можно о чем-нибудь заботиться, когда жизнь идет своим порядком, делаешь, что другие делают, ездишь к обедне, подаешь иногда нищим, на страстной неделе иногда говеешь и в Светлое Воскресенье надеваешь белое платье.
Как ему жаль было ружья и собаки! Они остались там, на Волге, в посаде, где у него постоянная квартира, поблизости пароходной верфи. Там же и все остальное добро. На «Сильвестре» погибла часть платья, туалетные вещи, разные бумаги. Но все-таки у него было такое
чувство, точно он начинает жить сызнова, по
выходе из школы, с самым легким багажом без кола, без двора.
Отец на это согласился, и все предположенное к исполнению «для освежения
чувств в народе» должно было происходить «на общих межах», по-соседски, но «
выход» должен был быть от нас и у нас же быть «консилиуму» и угощению.
Каренин (продолжая читать). «Но к делу. Это самое раздваивающее меня
чувство и заставляет меня иначе, чем как вы хотели, исполнить ваше желание. Лгать, играть гнусную комедию, давая взятки в консистории, и вся эта гадость невыносима, противна мне. Как я ни гадок, но гадок в другом роде, а в этой гадости не могу принять участие, просто не могу. Другой
выход, к которому я прихожу, — самый простой: вам надо жениться, чтобы быть счастливыми. Я мешаю этому, следовательно, я должен уничтожиться…»
— Я из всего этого не вижу никакого
выхода. Умерло непосредственное
чувство, — умерло все. Его нельзя заменить никаким божеством, никакими философскими категориями и нормами, никакими «я понял». Раз же это так, то, конечно, вы в сущности правы: для чего оставаться жить? Не для того же, в самом деле, чтоб бичевать себя и множить число «лишних людей»…
Чеглов. А мое дело не допустить тебя ни до чего… ни до иоты… Скрываться теперь нечего, и она, бедная, даже не желает того. Тут, видит бог, не только что тени какого-нибудь насилья, за которое я убил бы себя, но даже простой хитрости не было употреблено, а было делом одной только любви: будь твоя жена барыня, крестьянка, купчиха, герцогиня, все равно… И если в тебе оскорблено
чувство любви,
чувство ревности, вытянем тогда друг друга на барьер и станем стреляться: другого
выхода я не вижу из нашего положения.
И, уже леденея от холода, словно открылось окно наружу, в мороз и тьму зимней ночи, совсем позабыв о недавнем вечере с его танцами и музыкой, весь отдаваясь
чувству дикой покорности и тоски, я медленно показал ему рукой на дверь и по-вчерашнему, в темноте, направился к
выходу.
Софья Михайловна(вставая). Хотела было с добрым
чувством проститься с вами, но и того не могу. (Идет к
выходу.)
И в первую дверь он входит спокойно, улыбаясь, чтобы не казаться подозрительным, держа наготове изысканно-вежливое и убедительное «pardon!» — но в полутемном вагоне III класса так людно, так перепутано все в хаосе мешков, сундуков, отовсюду протянутых ног, что он теряет надежду добраться до
выхода и теряется в
чувстве нового неожиданного страха.
Радостное
чувство свободы, — той полной, неотъемлемой, присущей человеку свободы, сознание которой он в первый раз испытал на первом привале, при
выходе из Москвы, наполняло душу Пьера во время его выздоровления.
Молодая княгиня испытывала в то время то
чувство, какое испытывают придворные на царском
выходе, то
чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех приближенных.
Казалось, все эти люди испытывали теперь, когда остановились посреди поля в холодных сумерках осеннего вечера, одно и то же
чувство неприятного пробуждения от охватившей всех при
выходе поспешности и стремительного куда-то движения. Остановившись, все как будто поняли, что неизвестно еще куда идут и что на этом движении много будет тяжелого и трудного.
Николай тотчас же узнал княжну Марью не столько по профилю ее, который виднелся из-под шляпы, сколько по тому
чувству осторожности, страха и жалости, которое тотчас же охватило его. Княжна Марья, очевидно погруженная в свои мысли, делала последние кресты перед
выходом из церкви.
Но пройти уже нельзя было назад тою же дорогой: девки Аниски уже не было, и Пьер с
чувством жалости и отвращения, прижимая к себе как можно нежнее страдальчески всхлипывавшую и мокрую девочку, побежал через сад искать другого
выхода.